Реклама
Последние новости

Между небом и землей

Реклама

Вся наша жизнь — это существование в промежутках между. Между юбилеями и панихидами, между удачами и провалами, между болезнями и здоровьем, между днём и ночью.

Вообще, между рождением и смертью возникает пространство, когда человек вынужден подумать. А когда начинаешь думать, то рефлекторно хочется поделиться чем-нибудь с кем-нибудь кроме самого себя…

browser_2018-10-15_15-54-20.png

Жизнь с годами заставляет тебя по инерции идентично волноваться по любому поводу. Запрет курения или надвигающийся кризис вызывают одинаковую тревогу. Надо дифференцировать уровень катастроф.

Я много раз бросал курить, но ни к чему хорошему это не приводило. Возвращался обратно к пороку, пока сын, которого я слушаюсь и боюсь, не сказал: «Всё, хватит». И я год не курил. Пользы никакой. И меня навели на замечательного академика, предупредив, что он никого не принимает, но меня откуда-то знает и готов со мной побеседовать. Я с полным собранием сочинений анализов мочи поехал куда-то в конец шоссе Энтузиастов. Тихий особнячок, бесшумные дамы в белых скафандрах. Ковры, огромный кабинет. На стенах благодарственные грамоты и дипломы. И сидит академик в золотых очках. «Сколько вам лет?» – спрашивает. «Да вот, – говорю, – четыреста будет». – «Значит, мы ровесники».

Когда он увидел мою папку анализов, замахал руками: «Умоляю, уберите». Мне это уже понравилось. «Так, что у вас?» Говорю: «Во-первых, коленки болят на лестнице». – «Вверх или вниз?» – «Сильнее вверх». – «А у меня, наоборот, вниз. Что ещё?» – «Одышка». – «Нормально». – «Я стал быстро уставать». – «Я тоже. Всё у вас в норме». И я успокоился. Раз уж академик медицины чувствует себя так же, как и я, то о чём тогда говорить? На прощание я похвалился, что бросил курить. Он посмотрел на меня через золотые очки: «Дорогой мой, зачем? В нашем возрасте ничего нельзя менять. Доживаем как жили». Я поцеловал его в грамоты и ушёл. Гений! А если бы он стал читать мою мочу…

Хоть какие-то недостатки

Были мы с Михал Михалычем Жванецким в Кёльне, в гостях на каком-то торжестве у наших друзей. Друзья очень богатые. Но эти богатые друзья никогда не могли себе представить степень заграничного безденежья своих знаменитых российских друзей. Поэтому сразу после банкета мы пошли в гостиницу относительно голодные и относительно трезвые. Сидя в номерах с грустными лицами, мы решали, что нам делать.

Было уже около часа ночи. Я сказал: «Не волнуйтесь, всё будет нормально». И отлучился. Через некоторое время я принёс в номер Михал Михалыча на подносе замечательное разнообразие еды — бутерброды, фрукты. Так как у нас с собой было, мы прекрасно поужинали. Когда меня потом спросили, где я нашёл деньги, я вынужден был объяснить, что настоящие жильцы элитных отелей, поужинав или позавтракав, выставляют недоеденное на подносах в коридор около своих номеров. Они схватились за животы, но я их успокоил: «Не бойтесь, надкусанных объедков я не принёс. Собрал только то, к чему не притрагивались».

Я пьющий. Меня Саша Володин — он тоже был глубоко пьющим человеком — научил когда-то: «Ты говори так: «Если бы мы не пили, у нас над головой возник бы нимб. Для того чтобы были хоть какие-то недостатки, мы пьём».

Пить надо исключительно по зову организма. Алкоголизм — отрыжка безнаказанности. Борьба с алкоголизмом — это утопия, как коммунизм.

В своё время существовала банда друзей, которая хотела жить по возможности раскрепощённо: в быту, в загулах, в автомобилизме, в романах, в капустниках, в профессии. Никакой программы диссидентства никогда не было. Было только необыкновенное желание оставаться самими собой. При этом мы не забывали, где живём. Так, 7 ноября и 1 мая мы выходили на Красную Пресню. Каждый раз Марк Захаров это режиссировал.

Андрюша Миронов жил в Волковом переулке, за забором зоопарка. Его балкон висел прямо над вольером буйвола. Мы, уже нетрезвые, шли от зоопарка вверх по брусчатке, по стопам революционных рабочих, и пели «Пока я ходить умею». Маршрут был до площади Краснопресненская Застава, потом направо по Пресненскому Валу до Белорусского вокзала. На углу находилась Пельменная. С нами ходил наш друг, ныне американский писатель Александр Червинский по прозвищу Червяк. Он всегда был больной, не хотел ходить, но хотел есть. Добравшись до Белорусского, мы говорили: «Всё, давайте заморим Червячка». Заходили в Пельменную и на глазах у стоявшего напротив Горького пили водку под пирожки с повидлом.

Как-то, прощаясь после гастролей с Болгарией, мы с Андрюшей Мироновым и Марком Захаровым, совершенно бухие, стояли на горе Витоша и, вспомнив примету, сожгли лев — одну бумажку, чтобы возвратиться в эту страну. Через какое-то время мы с Захаровым записались в туристическую поездку в Париж. И нас сняли с трапа самолёта. Мы не могли понять, что произошло. Потом выяснилось: сняли за этот сожжённый лев. Кто настучал? Мы были втроём и гора. Андрюша — исключено. Мы с Марком Анатольевичем на себя тоже стучать не стали бы. Мистическая история.

Пить сегодня стали меньше, потому что надо успеть перебежать от одного заработка к другому за максимально короткий срок. А для этого требуется твёрдая поступь.

Уходящая натура

Я дожил до такого возраста и состояния, когда страшные сны заманчивее и радужнее действительности.

В спектакле «Орнифль», в котором я играю, есть такой текст: «Господь отворачивается от людей старше семидесяти лет». Я старше семидесяти лет.

Преодоление старения — это такое кокетство с самим собой. Всё время думаешь: «Ну, ещё ничего, ещё ничего». До шестидесяти было ощущение, что обойдётся. А потом как прорвало… Наступает какой-то инфантильный маразм.
Сегодняшние старики судорожно пытаются вписаться в эпоху. «Не стареют душой ветераны…» Кому на х…нужны эти души? Секонд-хенд. Старики должны сегодня ходить со счастливыми лицами, чтобы не настораживать молодёжь и не провоцировать Думу принять закон о добровольно-принудительной пенсионной эвтаназии.

Правда, есть другая опасность: могут ввести пенсионный возраст — девяносто пять лет.

У старости, кажется, только одно преимущество: в восемьдесят лет пожизненный срок выглядит как условный.

Я в хорошей форме. С содержанием всё хуже и хуже.

Старость — противная штука. Непредсказуемость недугов — смысловых ли, физических ли. Или мгновенная засыпаемость не тогда, когда надо.

Недавно пришла записка на вечере: «Вы очень хорошо сохранились. Дайте рецепт». Ответил: «Ой, ребята, если бы вы видели меня сегодня утром…»

Прочитал в газете совет кандидата каких-то стариковских наук, который рекомендует «проверять следующие основные биомаркеры старения: жёсткость стенок кровеносных сосудов, уровни гомоцистеина, гликированного гемоглобина в крови, показатели гормонов, регулирующих метаболизм: IGF-1, лептин, кортизол».

Встаю с трудом утром и проверяю.

Я ещё не хожу под себя, а просто плохо хожу. Перспектива развития.

Почему-то первыми отказывают задние конечности, потом сигналы скользят вверх и через антипотенцию, брюшину и сердце добираются до головы.

Уходящая натура… Плохо ходящая натура и уходит медленно.

Я очень стесняюсь стареть. Когда мне осторожно говорят: «Может быть, вам помедленнее, может, поменьше, пореже», — я с саркастической ухмылкой отвергаю эти радостные сострадания, а когда остаюсь с собой наедине, понимаю, что и реже уже трудно.

Старость бесперспективна и нерентабельна. Смысл доживания — оправдать судьбу.

Огромность личности

Новый год. Страна, которая семьдесят лет металась между религиозностью и атеизмом, до сих пор толком не знает — 1 января он наступает или 13 января. Наши несчастные законодатели терзаются в сомнениях о количестве новогодних выходных дней. С одной стороны, с 1-го по 13-е многовато, но бюджетно выгодно, с другой — население к 3 января пропивает все деньги, а порой и имущество, и до 13-го бродит бомжеобразными тенями по стране. Единственная отдушина истерзанной плоти народа — «Ирония судьбы, или С лёгким паром!». Мой великий друг спасал родину от похмельного синдрома многие годы.

Все близкие Эльдара всю жизнь его «худели», не понимая, что это не жир, а огромность личности. Витиеватые диеты — собственноручно нарезанный винегрет (который он строгал в таз, ибо кто-то ему сказал, что винегрет можно есть тоннами), отказ от всех злаков, сладостей и алкоголя, что в нашей тогдашней, ещё довольно свежей богемно-дружеской компании было равносильно оскоплению. Когда воли, мужества и терпения не хватало, он ложился в заведение под ёрническим названием «Институт питания», хотя, кроме воды, никакого питания там не было. Я неоднократно навещал Элика в этом лепрозории, куда пускали выборочно, предварительно обыскав чуть ли не до раздевания, с мудрым подозрением, что визитёр может пронести страдальцу чего-нибудь куснуть или, не дай Б-г, выпить.

«Мне элементарно не интересно коллективное мышление. Мне больше нравится жить своим умом» — врезка

К чести пациентов нужно сказать, что, вырвавшись из застенков, они с ходу нажирались и напивались так, что потерянная в муках пара килограммов восполнялась с лихвой моментально. Очередная попытка Рязанова воспользоваться этой клиникой пришлась на конец декабря. Его выпустили перед Новым годом на несколько дней под расписку, взяв с него и близких честное слово о полной несъедобности существования. Я приехал к нему на Грузинскую, в квартиру, где он тогда проживал, поздно вечером. Он мне обрадовался и извинился за скромный приём: его родственники, не надеясь на нашу порядочность, вымели из дома всё, что хотя бы отдалённо напоминало еду.

Гостеприимный Элик влез куда-то очень глубоко, извлёк бутылку 0,75 шикарного коньяка и потом, глядя голодными, но добрыми глазами, наливал мне этот божественный напиток, говоря, что хмелеет «вприглядку». Закуска была пикантная, но странная — в вазе торчал цветок под подозрительным названием калла. За нежными и долгими разговорами я выкушал почти всю бутылку.

Когда я стыдливо сказал Элику, что я за рулём и, может быть, хватит, он уверил меня, что уже ночь, гаишников мало, и он даст мне японские шарики, которые напрочь уничтожают алкогольный запах. Доковыляв до руля, я двинулся в сторону зоопарка, чтобы оттуда переехать Садовое кольцо и попытаться доехать до своих Котельников. Раскурив трубку, я решил, что этого мало, и воткнул в рот ещё и сигару. Калловое послевкусие вместе с японскими шариками образовало во рту такой букет, что возникла опасность извержения, но я опытно сдержался.

Подъезжая по пустой ночной Москве к Садовому кольцу, я увидел, что из «стакана», очевидно, заметив нетрезвую походку моей «Волги», степенно вылез огромных размеров лейтенант и лениво, но грациозно поднял жезл. «Здравствуйте! — козырнул лейтенант. — Если нетрудно, выньте все лишнее изо рта!» «Ой-ой-ой-ой-ой…» — участливо пропел он, засовывая мои документы себе в карман. Ни приглашения в театр, что недалеко от места его работы, ни ссылка на мою популярность, ни осторожные намёки на денежную отмазку не подействовали. «Сейчас поедем на проспект Мира на освидетельствование. Запирайте машину. Где же это вы так?!»

Когда я признался, что навещал больного Рязанова, он внимательно посмотрел на меня и, перейдя на ты, сказал: «Врёшь!» «Не вру!» — «Врёшь!» — «Не вру!» — «Докажи!» — «Поедем!» Он посадил меня в люльку своего мотоцикла, и мы отправились к Рязанову. Уже полусонный, в пижаме, Элик очень радушно нас встретил, подтвердил моё алкогольное алиби и подарил лейтенанту свою книжку с трогательной надписью: «Замечательному гаишнику, простившему моего грешного друга». Мы вернулись на перекрёсток, и я на своей «Волге», эскортируемый лейтенантом на мотоцикле, дошкандыбал до дома. Так мой незабвенный друг своей неслыханной популярностью спас меня в предновогодье от бесправного автомобилизма.

Источник: story.ru                 через: Шахар

Реклама
Реклама
%d такие блоггеры, как: