Реклама
Последние новости

ДВЕ МУЗЫ ХАИМА НАХМАНА БЯЛИКА

Реклама

…Одним из главных сокровищ моей домашней библиотеки является синий том “Песен и поэм” Х.-Н. Бялика, изданный в Петрограде в 1917 году. И дело не столько в том, что сама по себе эта книга является раритетом, сколько в тех надписях, которые оставили на ней бывшие владельцы. До того, как я приобрел ее у старого букиниста на Невском в 1991 году, за месяц до отъезда в Израиль, она явно побывала во многих руках.

51-640x336

“На память моим детям”, – гласит надпись позади обложки, датированная голодным 1918-м годом – и дальше следует неразборчивая подпись. Затем идут еще несколько дарственных надписей, одна из которых звучит так: “На память моему племяннику Фиме Шварцу и его детям. Никто не имеет права эту книгу менять, продать и дарить. Очень, очень важно для потомства. Дядя Айзик”.

Но, видимо, когда незнакомая мне семья Шварц в 1970-х годах уезжала в Израиль, она все же была вынуждена расстаться с книгой, так как вывозить ее из СССР было запрещено. “На память дорогому Мише от Айзека Майтилевича в день алии. 1974 г. Ленинград” – сообщает следующая запись.

Помнится, букинист запросил тогда за этот том совершенно немыслимые деньги, но рубли были мне уже ни к чему, и я спокойно выложил половину туго набитого ими кошелька. О том, как я провез эту книгу в Израиль – это уже отдельная, очень смешная история, но дело, разумеется, не в ней.

Если Пушкин – солнце русской поэзии, то Бялик, безусловно, солнце новой ивритской поэзии, пусть и писал он на “ашкенозисе”, то есть на ашкеназской версии фонетики иврита, сильно отличающейся от ставшей в итоге общепринятой сефардской. Поэтому современные израильтяне попросту не в состоянии оценить всю музыку его стиха и свободу поэтического дыхания. Но нравится это кому-то или нет, но вся еврейская поэзия ХХ века, так или иначе, оказывается в сфере притяжения Бялика, включая даже таких великих и самобытных гигантов, как Гринберг и Альтерман. Мощью его поэтического гения восхищались Горький, Маяковский, Ходасевич, Блок – всех и не перечислишь.

Однако если для евреев Израиля Бялик – это просто самый великий национальный поэт, то для советских евреев он значил куда больше. Шолом-Алейхем, Фейхтвангер и Бялик – вот те три имени, которые помогли нам сохранить свое еврейское самосознание. Но если с Шолом-Алейхемом и Фейхтвангером все было просто (едва вы попадали в незнакомый дом, где на полках стояли рядом их собрания сочинений, то понимали, что, скорее всего, оказались среди “своих”), то с Бяликом все было иначе. Он считался “певцом еврейской буржуазии”, числился среди запрещенных поэтов, и его стихи приходилось переписывать от руки или доставать в самиздате, чтобы потом вчитываться в горькие строки “Сказания о погроме”:

И загляни ты в погреб ледяной,

Где весь табун, во тьме сырого свода,

Позорил жен из твоего народа –

По семеро, по семеро с одной.

Над дочерью свершалось семь насилий,

И рядом мать хрипела под скотом:

Бесчестили пред тем, как их убили,

И в самый миг убийства… и потом.

Если стихи Бялика знали многие, то вот о подробностях его частной жизни до относительно недавнего времени было известно крайне мало.

И это понятно.

2 Бялик ДВЕ МУЗЫ ХАИМА НАХМАНА БЯЛИКА

Во-первых, в его эпоху, по счастью, не было желтой прессы, и афишировать такие подробности было не принято. А, во-вторых, биографы Хаима-Нахмана Бялика тщательно оберегали его доброе имя, его имидж не только великого поэта, но и образцового еврейского мужа. А потому делали все, чтобы навести на его имя хрестоматийный глянец, да так, чтоб на нем не осталось ни пятнышка.

Вот почему многие поклонники его творчества в течение многих десятилетий искренне полагали, что в жизни великого поэта была только одна любимая женщина – его жена Маня.

Между тем, Хаим-Нахман Бялик женился на Мане, дочери богатого лесопромышленника Шеваха Авербуха отнюдь не по любви, а с помощью традиционного еврейского сватовства – “шидуха”. Ему было в ту пору 20 лет, Мане – 17, и до свадьбы они виделись всего несколько раз.

Мы даже не знаем, понравилась ли ему эта экзальтированная 17-летняя девушка, хорошо знавшая русскую литературу, умевшая играть на фортепиано, но бесконечно далекая от его интересов, связанных с ивритом и еврейской поэзией.

Но вот Мане он сначала точно “не показался”. Как она потом писала в воспоминаниях, перед ней предстал молодой человек среднего роста, полноватый, с довольно приятным лицом, но с резкой до неприличия манерой жестикулировать руками.

Словом, он не был ей неприятен, но его никак нельзя было назвать и “мужчиной ее мечты”.

Однако тетка Мани (и тайная любовница ее отца), крайне заинтересованная в скорейшем замужестве племянницы, честно предупредила: “Если ты скажешь “нет”, я изобью тебя до полусмерти! Чем он тебе не подходит? Человек приятный, образованный. Чего тебе еще надо?!”. И Мане оставалось только сказать: “Ну, если ты так говоришь, то я пойду за него”.

На их свадьбе гуляло несколько сотен гостей, но молодые сидели за столом, не притрагиваясь друг к другу. Для Бялика это тоже был, скорее, брак по расчету: деньги Авербуха давали ему, нищему сироте, какую-то материальную независимость и возможность заниматься любимым делом.

Прошло несколько недель после свадьбы прежде, чем молодые супруги оценили друг друга и стали постепенно сближаться. И уже потом к ним обоим пришла подлинная глубокая любовь, которую они пронесли через десятилетия.

Бялик, несколько лет после брака работавший приказчиком у тестя вынужден был часто отлучаться по делам, и в разлуке писал своей Манечке нежные, полные любви письма, а та в ответ пеняла ему, что он пишет ей не каждый день и подозревала его в изменах.

3Бялик ДВЕ МУЗЫ ХАИМА НАХМАНА БЯЛИКА

“Дорогая Манечка! – писал поэт, когда в одном из писем она в очередной раз бросила ему подобные упреки. – Я не понимаю, что случилось. Если ты сердишься, то зря. Выбрось эти глупости. Твой ленивый и плохой Бялик”.

Год их брака шел за годом, а детей все не было, и, наконец, врачи вынесли грустный вердикт: дело не в Мане, а ее муже – необычайно творчески плодовитый Бялик попросту не мог иметь детей.

“Как все грустно! – писала она. – Владыка мира, как же я хочу, чтобы у меня был ребенок!”.

Но и Бялик желал детей и страдал от своего бесплодия не меньше. Как-то он рассказал своему другу Хаиму Гринбергу, что однажды в поезде, следующем из Берлина в Лейпциг, увидел очаровательную девочку, и не мог оторвать от нее глаз всю дорогу. “За то, чтобы такая девочка появилась в моем доме, я готов был отдать половину своей жизни в этом мире и даже свою долю в мире грядущем!” – признался он.

Был ли Хаим-Нахман до конца счастлив в браке с Маней?

Ответа на этот вопрос нет, но исследователи его творчества обращают внимание на то, что вся его любовная лирика до конца 1890-х годов ограничивается всего несколькими стихотворениями.

Вероятнее всего, считают они, будучи оба воспитанными в строгих религиозных традициях, не имея никакого сексуального опыта, супруги были крайне сдержаны в своей интимной жизни.

Но вот на рубеже XIX-XX веков поэт пишет целый ряд великолепных стихов, в которых звучат даже не любовные, а скорее, эротические мотивы. Да хотя бы вот это:

Эти жадные очи с дразнящими зовами взгляда,

Эти алчные губы, влекущие дрожью желаний,

Эти перси твои – покорителя ждущие лани, –

Тайны скрытой красы, что горят ненасытностью ада;

Эта роскошь твоей наготы, эта жгучая сила,

Эта пышная плоть, напоенная негой и страстью,

Все, что жадно я пил, отдаваясь безумному счастью, –

О, когда бы ты знала, как все мне, как все опостыло!

Был я чист, не касалася буря души безмятежной –

Ты пришла и влила в мое сердце отраву тревоги,

И тебе, не жалея, безумно я бросил под ноги

Мир души, свежесть сердца, все ландыши юности нежной.

И на миг я изведал восторги без дна и предела,

И любил эту боль, этот яд из блаженства и зною;

И за миг – опустел навсегда целый мир надо мною,

Целый мир… Дорогою ценой я купил твое тело.

Стихотворение датировано 1899 годом. Значит ли это, что им с Маней к этому времени, наконец, удалось разбудить чувственность друг друга и стать не только супругами, но и любовниками? Или же в жизни Бялика в этот период появилась другая женщина или даже женщины?

И снова нет ответа…

4 Jan ДВЕ МУЗЫ ХАИМА НАХМАНА БЯЛИКА

Зато доподлинно известно, что в 1903 году Бялик встретился с другой своей любовью – Эсфирь Слепян, подписывавшей свои статьи, стихи, переводы и картины псевдонимом “Ира Ян”.

Это произошло, когда Бялик выехал в Кишинев, чтобы расследовать события только что пронесшегося над этим городом чудовищного еврейского погрома. Среди тех, кто оказывал ему помощь в этом расследовании, по следам которого будет написано гениальное “Сказание о погроме”, был и известный кишиневский адвокат Иосиф Иосилевич – отец Иры.

Сама Ира Ян к этому времени уже успела поучиться в Московском училище живописи, ваяния и зодчества у самого Поленова, прошла стажировку в Париже и считалась подающей большие надежды художником и литератором. В 1895 году она вернулась в Кишинев, вышла замуж за ученого-бактериолога по профессии и эсера по убеждениям Дмитрия Слепяна, родила от него дочь и заодно заразилась марксистскими убеждениями. Жизнь вне России и борьбы за освобождение пролетариата она просто не мыслила.

Но длившаяся три недели встреча с Бяликом буквально перевернула жизнь молодой женщины. Она влюбилась в него сразу и бесповоротно. Она с восторгом ловила каждое его слово. Она готова была посвятить ему жизнь.

“Эти три недели подарили мне счастье быть рядом с нашим великим поэтом, – писала потом Ира Ян. – Он вернул меня к моему народу и к самой себе”.

Бялик уехал, превратив за три недели Иру Ян из фанатичной эсерки в убежденную сионистку и подарив ей надежду на то, что когда-нибудь они смогут быть вместе.

Вскоре она развелась с мужем и стала ждать, когда же великий поэт вернется, чтобы выполнить свое обещание.

Но и для Бялика эта встреча значила очень много: он ощутил огромную духовную близость с этой женщиной. Да и физическую, видимо, тоже: как-никак, будучи старше его на четыре года, эмансипированная и лишенная “предрассудков” Ира Ян была в интимных вопросах наверняка куда более раскованной, чем Маня.

Они встретились снова лишь спустя два года – в 1905 году в Варшаве. Ира Ян в то время активно занималась иллюстрированием произведений современной идишской литературы, и среди прочего стала первым иллюстратором книг Бялика на русском языке. А заодно первой перевела на русский две его поэмы – “Мертвецы пустыни” и “Огненный свиток”.

На этот раз их роман приобрел еще более бурный характер, чем в Кишиневе, и Бялик посвятил Ире-Эсфирь целый цикл любовной лирики, стихи из которого можно найти в любой хрестоматии по еврейской литературе ХХ века.

Видимо, в минуты близости он не раз обещал ей расстаться с Маней и соединиться с ней в Палестине. Или, по меньшей мере, не отрицал, что такое возможно.

Окрыленная этими обещаниями Ира Ян в 1908 году уезжает с дочерью в Палестину в надежде, что туда в скором времени последует и ее любимый. Близкой подруге она рассказывает, с какими нетерпением ждет его приезда, как мечтает родить ему ребенка (“ведь эта его Маня бесплодна, а он так хочет иметь детей!”) и как они будут жить вместе долго и счастливо.

В том же году она отправляет ему несколько страстных писем. Одно из них она начинает с вопроса, не переведет ли Бялик на иврит ее стихи наряду со стихами других переводимых им русских поэтов, а затем пишет:

“Одно из стихотворений я написала про русскую печку, которая была в нашем доме. Здесь, в Иерусалиме, нет русской печки, но зато здесь удивительные небеса и звезды. Нет в мире ночей более красивых, чем ночи Иерусалима. Они ждут тебя. Они ждут стихов, которыми ты прославишь их несравненную красоту. Все в Палестине ждет тебя. Иногда мне кажется, что я слышу то тут, то там: “Как это бесит, что Бялик до сих пор не приехал, ведь именно здесь – его место!”. Особенно мне жаловался на это один педагог, большой твой поклонник…

…Но ты сидишь в своей кухне, темной, как могила. Ты боишься за себя, не за детей. Даже такого повода, как “дети” у тебя нет. Я вижу тебя в пустыне: сначала ты в песке по грудь, затем по горло, и ты не можешь вытащить себя оттуда. Но я протягиваю к тебе руки, Хаим! Я тяну их к тебе потому, что чувствую, что ты не найдешь других рук, которые могут вытащить тебя, более сильных, чем эти. Может быть, мои слабые, как соломинка, руки вдруг обретут силу и потянут тебя вверх, все выше и выше, к звездам…”

Бялик ответил на это письмо. Но после нескольких нежных слов вначале он почти сразу перешел к прозаическим вопросам: как продаются его книги, видела ли “дорогая Эстер дочь Йосефа” новые переводы его произведений на иностранные языки и т.д.?

В Палестину он так и не приехал. Ни в том году, ни в следующем. Он вообще появится на Земле Израиля лишь в 1924 году, а к этому времени Ира Ян уже была мертва. Она скончалась в 1919 году в Тель-Авиве от чахотки, которой заболела, когда в 1914 году вместе с другими жившими в Палестине гражданами России была выслана турецкими властями в Египет.

За эти десять лет жизни в Палестине она успела необычайно много: преподавала живопись в иерусалимской академии искусств “Бецалель” и гимназии “Рехавия”, иллюстрировала книги, писала прозу и публицистику; много переводила с иврита на русский; была первой учительницей рисования будущего великого израильского художника Нахума Гутмана…

Бялик писал ей письма нечасто и осторожно: он смертельно боялся, что его связь с Ирой Ян откроется, и это нанесет ущерб его безупречной репутации.

Тем временем Маня Бялик решила брать уроки иврита у делавшего тогда только первые шаги в литературе Натана Гринблата (Грина). Много лет спустя Натан Грин писал, что был немало удивлен просьбой Мани проводить уроки только тогда, когда мужа не будет дома.

Но потом он понял, в чем дело. По сути, все уроки сводились к тому, что Маня просила читать ей стихи и статьи мужа и переводить их на русский. И когда слушала очередной перевод, ее лицо озаряла совершенно очаровательная улыбка.

Уже после переезда в Палестину Бялик заказал художнику Хаиму Гликсбергу портрет Мани. Когда тот закончил работу, поэт посмотрел на картину и сказал: “Она такая тихая и верная… Жаль, что ее портрет не написали тридцать лет назад, когда она обладала таким привлекательным телом и такими волосами, что немногие женщины в мире могли сравниться с ней по красоте. И немногие женщины в мире умеют так по-настоящему любить, так глубоко чувствовать и обладают таким тактом…”

Думается, это можно считать признанием в любви. И кто знает – может быть, стихи про “эти жадные очи с дразнящими зовами взгляда” были все-таки написаны в честь Мани…

Хаим-Нахман Бялик скончался в возрасте 61 года, в 1934 году, после неудачной операции. Сразу после его смерти Маня передала муниципалитету Тель-Авива ключи от их дома с тем, чтобы его превратили в музей Бялика. Сама она поселилась в небольшой квартирке, предоставленной ей мэрией на тель-авивской улице Мазе.

Она прожила долгую жизнь и успела увидеть, как широко праздновали в Израиле 100-летие со дня рождения ее мужа. Но еще чуть ранее, в 1972 году, архивариус дома-музея Бялика решил, наконец, предать гласности его переписку с Ирой Ян. Событие это вызвало немалый шум в обществе. Историки литературы, наконец, взялись за исследование взаимоотношений поэта с женщинами, и по следам этих исследований вышли два романа о “трагической любви Иры Ян”. Впрочем, по своему уровню оба романа оставляют желать много лучшего. Да и письма Бялика к Ире Ян вызвали у многих разочарование. По мнению литературного критика Эйтана Гласса, Бялик предстает в них мелочным, скупым, тщеславным – словом, совсем не тем гигантом духа и мысли, каким его принято представлять.

Что на это скажешь?! Остается лишь вспомнить давние строки Юрия Ряшенцева:

Мне страшно это молвить вам,

Но детям надо помнить это:

Не верь поступкам – верь словам,

Когда они – слова Поэта…

…Если вы когда-нибудь окажетесь на старом тель-авивском кладбище на улице Трумпельдора, то без особого труда найдете надгробие, на котором выбито “Х.Н. Бялик”. Рядом – еще одно надгробие со скромной надписью “Вдова поэта”. Никто не спрашивает, какого именно поэта – всем это и так ясно. И почти всегда на обеих могилах лежат свежие цветы или – в соответствии с еврейской традицией – множество камушков.

6 grave ДВЕ МУЗЫ ХАИМА НАХМАНА БЯЛИКА

Совсем не так далеко от этих двух надгробий находится могила Эсфирь Иоселевич (Иры Ян). Но на ней мне еще ни разу не приходилось видеть ни цветов, ни камушков.

Хотя и эта муза Хаима-Нахмана Бялика, безусловно, заслуживает, чтобы о ней помнили.

Пётр Люкимсон 

Источник: kackad.com

Реклама
Реклама
%d такие блоггеры, как: