Реклама
Последние новости

Реб Михаил Львович, а-шойхет, а-завхоз

Реклама

Михаил Львович Гринберг, крупный деятель еврейского общинного строительства, образования и книгоиздания, основатель и первый ректор Еврейского университета в Москве и глава издательства «Гешарим / Мосты культуры».

Выразив желание обсудить богатую и увлекательную биографию с ее обладателем, Букник был приглашен в ресторан. Затем — в кошерную «Шоколадницу» на кофе с сырниками. Сырники, впрочем, быстро отпали, да и с кофе тоже не вышло, и пришлось довольствоваться чаем с микросушками, диаметром в 4 раза меньше обычного, зато наверняка безупречно кошерными. Что ж, главное — беседа состоялась.

Grinberg-Michael-Knigi-0062-620x400.jpg

 

121.jpg

Воин-ракетчик (19 благодарностей от командования), батарейный запевала и лучший стрелок с женой Бертой. 1974 г. 

— Давайте начнем с вашего главного атрибута — с бороды. Некоторые,  как известно, вас и называют — Бородой, иные — Карабасом-Барабасом, и все уверены, что вы с ней так и родились. Правда?

— Последний раз я побрился 2 ноября 1975 года при увольнении из рядов советской армии. Дети мои меня без бороды не видели никогда. Тогда борода была черная, сейчас посветлела. Бороду я носил и до армии: 1969 году меня обрезали малаховские евреи, и с тех пор ношу бороду. Так принято у евреев, почему бы и мне не продолжить традицию.

— А зачем такой длины? Растет хорошо? Для солидности?

— Выросла. Пусть будет для солидности.

— А со старообрядцами вы не по признаку бородатости познакомились?

— Староверы на меня набрели где-то в конце 1970-х годов. Они просто обитали вокруг. В 50 метрах от меня жил отец Евгений Бобков, священник старообрядческий, потомственный: отец его был председателем на Рогожке, он сам служил там же, был самым активным старообрядцем и грамотным, любимцем интеллигентной публики, академической и христианствующей. Он был из московского кружка, который сформировался во второй половине 1950-х годов: Александр Мень, Глеб Якунин, Юрий Эдельштейн, Ирина Роднянская. Вот они дружили студентами еще. Я вышел за водой, и батюшка вышел за водой.

— Судьбоносная встреча у колодца?

— У колонки. У нас отключили воду, пришлось идти по воду, подошел какой-то бородатый. Он такой общительный был, умница, специалист в древнерусской музыке. Потребовал, чтобы мы познакомились, по признаку бородатости.

— А где стояла та колонка?

— В Люберцах.

21.jpg

Родители Лев Лазаревич и Роза Михайловна

— Так вы люберецкий? Там и родились?

— Родился я практически на военном аэродроме советских войск ПВО в городе Троицк Челябинской области, почти на самой границе с Казахстаном, где служил мой отец, командир роты связи, прошедший всю Отечественную. В 1956 году он демобилизовался, мы переехали в Москву. Я был один раз в Мавзолее за всю жизнь и еще видел, как рядом с Лениным лежал товарищ Сталин. Потом его убрали. Вот вы, например, не могли уже видеть, а я удостоился. В Одинцове пошел в первый класс. Сейчас такая известная фамилия Агаларовы — а у меня была любимая девушка Лена Агаларова, с 1 по 3 класс. Кудрявая такая азербайджанская девушка. Потом Студгородок, в котором мы жили, снесли. И мы переехали в Люберцы. Там был такой поселок вокруг конструкторского бюро вертолетного завода Камова. Деревенская обстановка. У каждого свой садик.

— Так что же, старообрядцы вас за своего приняли?

— Нет, старообрядцы — они своего видят. За священника меня принимали люди на улице, непрактикующие, они обращались как к батюшке: за благословением или покрестить ребенка — так, чтобы начальство не узнало. Бывало, гаишник остановит за нарушение, а потом спросит насчет «покрестить бы ребенка», потому что: «ты ж понимаешь, — говорит, — отец, я старший лейтенант, погон лишат или из очереди квартирной выгонят». Знакомил их со священником местной Наташинской церкви — Сергием Ивановым. А интеллигентов — к отцу Георгию. Разумеется, проверял при этом отсутствие еврейского происхождения. В противном случае подталкивал к обрезанию. Многих я привел в синагогу или к интересу к еврейской истории, традиции, менталитету. Просветительская моя работа была на протяжении 35 лет успешной в различных направлениях. Чтобы люди помнили, что под Богом ходим, что над нами небеса, — независимо от пола, возраста и национальности. Красиво сказал?

— О да. Кстати, а где эти подпольные обрезания в Москве устраивали?

— На одном из московских рынков в мастерской трудился реб Аврум «Слесарь». Он был связующим звеном и организатором. Человека проверяли — надежность политическую, надежность еврейскую, — и тогда находилась квартира. Чаще всего это происходило у бабы Чарны — маленькой еврейской старушки. Обрезания взрослым в мое время делал профессор-хирург Дима. Еще был моэль, который обрезал в Москве всех детишек. Его звали реб Мотл Лифшиц, он же был шойхетом, он же ставил мне хупу в 1972 году, он же обрезал моего младшего сына.

Мотл интересный человек. Десять лет отсидел в лагерях: потому что в 1939 году послал письмо ребе Раяцу в Варшаву с просьбой о разрешении жениться, а почтальоны уже пришли с винтовками и под белы ручки…

23.jpg

Были и мы абреками. 1971 г.

— Праздновали как-то обрезание или чик-чик — и разошлись?

— После обрезания обязательно было застолье. Обрезанный лежал себе в соседней
комнате, а десяток евреев это дело отмечали возлияниями и закуской, и песни  пели, и речи говорили — не торжественные, а про Тору, это была одна из форм учебы.
Фарбренген это называется — встреча друзей по любому еврейскому празднику. Хасидская традиция говорит, что надо увеличивать количество праздников, мы это и делали. Хабадники даже день рождения отмечают, потому что Ребе сказал: чем больше праздников — тем лучше, чем веселее — тем лучше.

— А пение это не привлекало нежелательного внимания окружающих?

— У хасидов много песен на белорусском, русском языке — так что никто ничего не поймет. Кроме того, те же фарбренгены любили проводить у меня — я жил на краю света, в своем доме. Туда приходили и 15, и 20, и 30 человек. Когда была свадьба Юлия Эдельштейна — было 200 человек. Соседи — евреи и нет — не закладывали.
Даже когда я стал разводить кур, гусей и уток — ни одна собака не донесла. Может
быть, улица такая была. Так что не было доносов. Или органы наблюдали молча.

— Вернемся к старообрядцам. Почему вы вдруг занялись старообрядчеством?  Или не вдруг? Вон некоторые готовы на Библии поклясться, что Гринберг из старообрядчества в иудаизм перешел.

— Чепуха, никуда я не «переходил». Для меня еврейство не было чем-то со стороны. Родители заканчивали еврейскую школу, свободно говорили и читали на идише, в доме всегда отмечали Рош-ашоне с яблоками в меду, Песах с мацой и хануке гелт всегда дарили в соответственный праздник. Каждое лето меня отправляли к деду в Шепетовку, которая сохранила остатки местечка, большой процент еврейского населения, там идиш звучал повсеместно.  Я помню синагогу, а после ее закрытия — тайные миньяны, где мой дед был бессменным габаем. В 60–80-е годы в «практикующие евреи» часто шли дети из интеллигентских семей, ищущие. Шли в кришнаиты, хиппи, христанство и — не будем смешивать — в евреи. Шли отчаянно, сжигая за собой мосты и «прошлые» книги. А я во все это входил медленно, спокойно, постепенно. Не было этого напряга, фанатизма. Для меня еврейство было естественным состоянием.

54.jpg

С сыном Юрия Эдельштейна и братом Юлия Эдельштейна Михаилом Эдельштейном. 2011 год. Фото и монтаж В. Бродского

 (- Конечно, мы назвали его в честь тебя, — сказала Гринбергу мама Эдельштейна Анита Иосифовна в сентябре 1972 года.)А со старообрядцами все началось с этой встречи у колонки. Узнав, что у меня историческое образование, Бобков предложил: «Вот тут православные-никониане старообрядцев простили за наши грехи и выпустили постановление о снятии клятв (проклятий в смысле). А не хотите ли проанализировать, почему эти клятвы были, когда, в какой формулировке и как отреагировала РПЦ на это сейчас?

А насчет литературы, — говорит, — я познакомлю вас с нашим соседом с другой стороны, Михаилом Ивановичем Чувановым, председателем старообрядческой Преображенской общины, у которого самая лучшая библиотека русской литературы». Он был главным редактором календаря беспоповского, это другая конфессия, но у отца Евгения был широкий круг общения. И вот у меня под боком оказалась библиотека — 20 тысяч томов — и ее хозяин, человек, который начинал работать в типографии Рябушинского в 1911 году.

Всю жизнь в типографиях и в издательствах проработал. Отсидел с 1935-го по 1940-й за антисемитизм. Потом до войны прятался, когда война началась — вышел из подполья. Дом у него Васнецовы проектировали, был знаком с Клюевым, Есениным, Гиляровским, Ахматовой. Хранил громадное количество материалом по русской истории и литературе. Он был на шестьдесят с лишним лет старше меня. Он пришел ко мне, понюхал, и после этого я стал вхож в его дом.
В последние десять лет Чуванов стал даже статьи писать. И введение в историю старообрядчества написал — 4–5 листов, которое опубликовали в его календаре мелкими буковками. Это был первый такой текст при советской власти. Опубликован был под фамилией Чуванов. А у меня сохранился экземпляр, на котором его размашистым почерком написано, что это Гринберг написал.

Еще мы журнал староообрядческий тогда готовили с Чувановым и с Евгением — два номера сразу. Чуванов добился разрешения на его издание в Совете по делам религий, год 1984-й. Но старообрядцы между собой перессорились из-за фамилии Гринберг, журнал не получился, только машинописный вариант у меня есть.

Потом отец Евгений принес мне тетрадку, вторую часть воспоминаний некоего уфимского архиепископа Андрея, князя Ухтомского, две открытки и одну фотографию — а не хотите ли заняться? Михаил Львович занялся.

— И почему?

— Чисто академический интерес. И другое: владыка Андрей всю жизнь боролся за веру, активно писал, сражался у Колчака, вторую половину жизни, даже будучи в тюрьмах и ссылках, налаживал религиозную жизнь и был расстрелян, как  положено, в 1937-м.

 — А чем вы в тот момент занимались? Откуда было время на старообрядческие студии?

555.jpg

На третий день совместной жизни после хупы – в ЗАГСе 

— Я в вечерней школе преподавал. Меня же выгнали с 5 курса истфака рязанского пединститута. Я уехал учиться в Рязань — подальше от родителей, свобода чтоб была. В Рязань — потому что поблизости и потому что там тетка родная жила. Но меня все равно выгнали, и я вернулся.

 — За что выгнали?

— За свадьбу религиозную, за хупу. Гостей было много, кто-то написал письмо. Ректор зачитал мне это письмо и сказал: «Ну ты ж понимаешь, что это несовместимо».

Берта.jpg

Берта

— А с женой где познакомились?

— Жена — троюродная сестра. Она в Шепетовке жила, я — в Москве. Мама моя решила, что это хорошая пара, а я — послушный сын.

— И вот вас выгнали из института, и вы — с незаконченным высшим — стали
преподавать в школе?

— В городе Лыткарино около нас открылась вакансия — историк запил, и меня пригласили туда. А так как он из запоя не вышел, то я там так и остался до армии, два года. В соседней школе тоже была вакансия, в дневной. Меня туда тоже попросили.

Это был январь 1973-го. Поработал я там несколько месяцев, меня вызвали в гороно и сказали: «Сидите в своей вечерней школе, там хоть вас не понимают». Кто-то донес, как я рассказываю про советскую историю.

88.jpg

С женой Бертой и маленьким старшим сыном Мордехаем, накануне ухода в ряды Советской армии. 1974 г.

— Неправильно рассказывали?

— Я рассказал, что не было выстрела «Авроры» по Зимнему. И никаких побед Красной армии под Псковом и Нарвой не было. Хотя всегда старался цитировать советские источники. Негде было в библиотеке читать книги Бердяева, Шестова, но был, например, журнал «Вопросы жизни», и там весь будущий экзистенциализм. Дальше, статьи Бухарина, Троцкого, Шляпникова, рабочей оппозиции, правой оппозиции были уничтожены, но если взять доступные стенографические отчеты партийных съездов, то там все полностью. Первая моя курсовая была про Первый интернационал — я такого нарыл…

— А когда вас позвали, легко переключились на старообрядчество?

— Да какая разница? Главное — сам процесс.

— И вплоть до создания Еврейского университета вы работали в школах?

— Не надо! Я работал в школах, пока Андропов, а за ним Черненко не пришли к власти. И я понял, что надо рвать когти с государственной «идеологической» службы. Я тогда уже был в кипе, с кашрутом, с шаббатом. Андропов — гебешный, Черненко — в маразме. Не понятно, за что брать будут. Я ушел с работы и перешел на вольные хлеба.

— На какие? Кур своих невинно убиенных продавали?

— Ну, когда мне надоело ездить через всю Москву на Птичий рынок за курами, а
потом ехать в синагогу, где тот же Мотл Лифшиц их резал, я действительно завел свой курятник. У меня было 500 кур, около сотни гусей, индюков, уток. Сдал экзамен двум американским раввинам и спокойно резал на дому. Но это не было бизнесом. Продавал, конечно, но в основном для своих.

99.jpg

Застолье в Люберцах: с соседями Лукацкими и шалиахом из Америки. 1986 г.

— А на моэля не учились?

— Нет. Я даже не стал сдавать экзамен на коров — только куры, утки, гуси. На индюка — отдельный экзамен. У меня индюки были по 18 кг. Я таких выращивал. Я был еврей-колхозник. Если на соседней птицефабрике отход нормальный считался 20–23%, то у меня по неопытности было всего 1,5%. Когда я этих кур покупал, у меня на ладони 5–6 штук умещалось, а на выходе — 4–5 кг.

— А не жалко было резать?

— Я с брахой резал, я эту курицу освящал.

— Ну да, курица должна быть счастлива, что пошла на стол соблюдающему
еврею…

— Конечно! Это еврейская точка зрения — она должна быть счастлива, что
удостоилась.

— Но у вас собственная человеческая точка зрения была — кроме еврейской?

— Они меня так выматывали, что я готов был их саблей. Шучу, конечно, но тем не менее. Вот. И еще георгины разводил. У меня соседка была председателем общества георгинистов.

— Что-то у вас очень много было соседей.

— Да просто народ ко мне тянулся…

— А, лип?

— Я обаятельный был.

— Да-да, «Бегемот обаятельный».

— Из соседей еще мы очень дружили с Кармановым — он возглавлял «Журнал Московской Патриархии». Еще там жил Старокадомский — профессор Московской духовной академии, отсидевший на севере 20 лет. Потом туда подтянулся, например, Борис Андреевич Успенский — они дружили с Бобковым, а ко мне ходили на масленицу блины с икрой кушать. Старообрядец Бобков строгий — а у меня ел и даже шапку не снимал — из уважения к еврейскому дому. А потом он стал главным распространителем еврейской литературы в еврейско-старообрядческом городе Гомеле, куда отправился в ссылку, и этой литературой его снабжал я.

6.jpg

В Малаховской синагоге. 1985 г.

— И еще была георгинистка…

— Да, и она научила, как на это жить. Но одновременно меня уже втянули в деятельность еврейскую. Приехали посланцы из Америки и стали меня уговаривать возглавить общину в Малаховке. Ну я ее и возглавил.

— Там община была, а возглавить ее было некому?

— Там был Фих — он занимался кладбищем и поддавал. А я показал, что могу все
сделать как надо.

— Вы там раввином стали?

— Да не раввином. Администратором. Когда меня вызывали к Торе, то говорили так: «Михаэль бен Иегуда-Лейб, а-шойхет, а-завхоз». Я фактически от фундамента до крыши обновил всю синагогу, сделали новый пол, стены, крышу, пустили воду. А самое главное — там началась служба как минимум три раза в неделю: в субботу, понедельник и четверг. И уроки Торы регулярные устроили — Ури Камышов вел.

— И все это на деньги Госдепа?

— Деньги были общинные — московского Хабада. Как внутренние, так и внешние, но и внутренних было много. Я, между прочим, еще и еврейские лекции народу читал, Мартина Бубера переводил — в «самиздат» пускал. Возрождал как физическую жизнь, так и духовную. Что вы смеетесь? Сидите рядом с героем еврейского народа и хихикаете.

Потом Ребе велел перенести могилу праведника одного с тульского кладбища в Малаховку. Этот праведник, Мордехай Дубин, был главой рижской общины в 1920–30-е годы, одним из богатейших людей Латвии, депутатом сейма. В 1927-м
добился освобождения из тюрьмы ребе Раяца — 6-го любавического ребе. Когда пришли советские войска, его арестовали, сослали, и похоронен он был уже в Туле. А тут в Туле объединяли два завода, и кладбище еврейское должны были уничтожить. Когда Ребе велел могилу его перенести, это дело поручили одному интеллигентному юноше. Он пошел в КГБ — разрешите могилу перенести. Ну в КГБ ему показали, что он сумасшедший: при чем, мол, тут КГБ? Все знали, что КГБ ко всему имеет отношение в нашей стране.

Но не проканало. Тогда вызвали меня. Я пошел к председателю малаховского сельсовета — с блоком «Мальборо», с бутылкой виски: дай мне справку, что я своего дядю, похороненного в Туле, могу похоронить в Малаховке. Потом приезжаю в Тулу, иду на санэпидемстанцию с бутылкой уже «Шанель», духов французских, прихожу к обаятельной врачихе и говорю: дай мне справку. И она дает мне справку, что она не возражает — с медицинской точки зрения. С этой справкой и справкой из Малаховки я иду в горсовет Тулы, который дает третью справку. И с этими тремя справками я приезжаю с грузовиком, с рабочим классом — и мы начинаем копать. И тут как раз приходит человек из КГБ, показывает корочку, а я ему показываю три справки.

Он говорит: ну все в порядке. А потом приехала целая делегация хабадников и карлин-столинских хасидов из Америки — решили восстанавливать могилы еврейских цадиков. Поручили это мне.

Вызвал меня тогдашний казначей московского Хабада Гейче Виленский: надо ездить по стране. Дали мне в помощники Нохума Тамарина, который сейчас в Житомире раввином, и мы (иногда с моим старшим сыном) два года колесили по Союзу — в основном Украина, но и Алма-Ата, Фрунзе, Ростов. Многое нашли, остановили ликвидацию меджибожского кладбища и там много сделали: забор поставили, обнесли могилу Бешта и еще трех его учеников клеткой, плиты мраморные привезли, выложили. То же самое сделали в Аниполе, Садигоре, Брацлаве, Бердичеве, Фрунзе, Ростове, Любавичах. Могилу Пинхаса из Кореца, одного из столпов хасидизма первого поколения, и его потомков, создателей знаменитой типографии, мы просто нашли: проводили исследование, снимали траву — и нашли его могилу, его детей и внуков.

А потом, как только отпустили, я уехал. Меня уговаривали остаться: приезжали особые люди из Америки. А параллельно мне сулили золотые горы в кооперативном движении. Ту же Малаховку я восстанавливал не только на деньги Хабада, например.
Воду провел мой приятель из Шепетовки, он потом открыл первый кооператив в
Люберцах, а затем стал владельцем заводов и пароходов.

5.jpg

Старший сын Мордехай в рядах ВДВ Цахала, ешиботник Реувен уйдет в армию через 5 лет. 1995 г.

 — То есть вы хорошо знали, как работает система, кому — «Мальборо», кому — «Шанель», заслужили славу эффективного менеджера, но — уехали.

— Я не уехал отсюда, я — поехал туда. Сначала в центр абсорбции. Детей отправил в школы, сам учился в ульпане. На второй день пришел Бецалель Шиф, глава издательства «Шамир«: «Иди ко мне работать». Я говорю: «Кем?» — «Не знаю.
Главное, чтобы другие не перехватили». И я полгода получал ползарплаты — мы не знали, что делать. Народа тогда еще не было. Это был 1988-й, а народ в конце 1989-го повалил. Потом ко мне пришли брацлавские хасиды: хотим создать туристическое агентство по паломничеству в Умань и вообще по святым местам, но не знаем, куда везти. И я им несколько маршрутов разработал и первые четыре группы должен был сопровождать. И уже через год поехал в Россию с группой хасидов — 80 человек. А я и раньше, до отъезда в Израиль, сопровождал несколько групп; карлин-столинского ребе, например, возил в Аниполь, на могилу Дов-Бера из Межрича. Поэтому, когда я приехал в Израиль, меня встречали хабадники, карлин-столинские, садигорские и даже кипот сругот. Такие танцы были, коньяк пили прямо в аэропорту.
Потом хабадники повезли меня в Америку — выступать на разных собраниях, лекции читать. Я и с Ребе встречался, передал ему альбом фотографий, поговорили в общем потоке.

— Доллар сохранили?

— У меня их несколько, я с ним несколько раз встречался… Когда я лекции читал, со мной ходил юноша-ешиботник с чемоданчиком — слайды показывал. Яша Блайх. А сейчас он главный раввин Украины.

2.jpg

Свадьба старшего сына. 1997 г.

Встречал меня в Америке Берл Лазар, первый шаббат мы с ним проводили. Он же до этого был у меня дважды в Москве. Мы с ним старые друзья. Он у меня кур чистил, я резал — он чистил, потом мы делали шашлык. Я его посылал в «Березку» за кока-колой и пивом. Ну тогда же не было этого всего. Сына моего учил.

После хабадников пришли карлин-столинские хасиды, потом меня пригласили сатмарские, вижницкие, сквирские… Вообще Сквира — под Киевом городишко, а там под Нью-Йорком хасиды сделали свой городок — Новую Сквиру. До сих пор ходят в сапогах, у них свои фабрики, свое все. Я им несколько раз лекции читал: для мужчин, для женщин, для школьников. Причем я говорил по-английски, а меня переводили на идиш — они до 13 лет английского не знают. Это рядом с Нью-Йорком! Я пробыл в Америке полтора месяца. Предлагали остаться, но я уехал домой.

— А ЕУМ как возник?

— А летом 1992 года меня пригласил раввин Адин Штейнзальц и говорит: «Вот хочу университет еврейский в Москве. Сумеешь?». Я говорю: «Не знаю, не пробовал». Решили попробовать, и я отправился в Москву.

3.jpg

Торжественное открытие
ЕУМа. С А. Ковельманом и Я. Засурским. 1992 г.

— Приехали — и с миру по нитке набрали ППС?

— Первым делом я знал, что есть такой историк Аркадий Ковельман, который сидит младшим редактором в журнале «Азия и Африка». Я говорю: «Пойдешь ко мне проректором? Я назовусь ректором, ты — проректором, и все поверят, что у нас университет».

Я с ним поговорил, у него был Вигасин, Смышляев и другие, можно было собрать. За громадную по тем временам сумму Марк Куповецкий получил комнатку на 3-м этаже факультета журналистики: комитет комсомола и еще две аудитории. Я посчитал, что это нам мало, взял две бутылки водки и пошел к начальнику административно-хозяйственной части журфака МГУ — бывшему полковнику. Мы с ним выпили. И за эти же 10 тысяч я получил не две, а восемь аудиторий. Звоню Марку (он тогда на год в Израиль отбыл): «Куповецкий, а есть списки преподавателей, вольнослушателей?» Он говорит: «У моей тещи на пианино, под пепельницей, лежит список».

Но теща списка не нашла. Все пришлось создавать заново. Сначала администрация. Мои друзья решили пристроить к делу свою приятельницу, которая работала в НИИ и без работы осталась. Это Софа Шуровская, она стала вторым человеком в университете. А третьим — Алла, редактор, которая сломалась на переводе 22-го тома сочинений Ленина на вьетнамский язык. Отменили Ленина, и она тоже осталась без работы. Это вот было ядро. Потом Мика Членов, Кацис, Капланов, Сатановский.

И в ЕУМе у нас все было не хуже, чем у других. Уже в первый год у нас преподавали пять академиков и член-корреспондентов, двадцать докторов наук. Когда я сказал, что хочу позвать Арона Яковлевича Гуревича, Куповецкий надо мной смеялся — кто пойдет в нашу шарашку.

А я ему позвонил, привезли его ко мне, попоили чаем. Он говорит: «Ну, я же этим не занимался». Я говорю: «Не важно. Прочтите пять лекций. Пусть они увидят, что такое настоящий ученый, как он мыслит, как излагает свои мысли». И он согласился.

9.jpg

С М. Членовым и Р. Спектором.
Членов вручает Гринбергу медаль Евроазиатского еврейского конгресса и диплом «20
лет «Гешариму». 2010 г.

— То есть у вас — в отличие от многих — не было идеи, что еврейское — это второсортное, что надо много заплатить, десять раз извиниться, чтобы кто-то пришел на ваш чердак?

— Я считал, что чем больше мы будем надувать щеки, тем серьезнее к нам будут относиться и студенты, и преподаватели, и окружающий мир. И так оно и было. Многие поверили, что у нас все как у взрослых. И на самом деле — все это было. И корифеи науки были, и библиотека была, и пирожки были, извините. 1992 год, голодное время, подкармливали студентов.

А в 1995-м Софа и Ковельман ко мне подступили и говорят: «У нас работают доктора наук, а ректор — неостепененный». Я говорю: «Не буду я этим заниматься». — «Мы сами все сделаем». Тогдашний проректор (нынешний ректор) РГГУ Ефим Пивовар стал моим научным руководителем. Ему же я сдал экзмен по истории. Потом меня повели к завкафедрой английского языка — красавице женщине. Там меня допрашивали по-английски сначала про старообрядцев, потом про положение в Израиле. Экзамен по философии я сдавал декану факультета и завкафедрой. Я захожу, они вскакивают — все-таки ректор университета пришел. Но все прошло на самом высоком идейно-политическом уровне.

3333.jpg

С дьяконом А. Кураевым на стенде «Гешарима» на Лондонской книжной ярмарке. 2011 г.

— И вы использовали свою работу про епископа Андрея?

— А книжка уже вышла к тому времени, в издательстве «Терра», тиражом 50 тысяч. И вот эту книгу я и защищал. Правда, был там один, который сказал: «Как это так, мы будем давать гражданину Израиля диплом кандидата наук?». Но диплом мне выдали, причем на английском, и там написано, что я доктор. Так что я честно доктор.

— А почему вы из ЕУМа ушли?

— Мавр сделал свое дело, процесс пошел, включились местные кадры. Да и надоело мне, что я — здесь, семья — там.

— И вы уехали и заделались там патриархом русской общины?

— Да нет, не был я никогда никаким патриархом. Я если иногда надуваю щеки, то исключительно для пользы дела. Хотя, конечно, общался со многими, у нас же в Иерусалиме в офисе и примыкавшем к нему книжном магазине был настоящий клуб, о котором с тоской вспоминают: было много интересных вечеров.

— Магазин прогорел?

— Я понял, что либо прогорит, либо половину магазина надо забивать сувенирами, дисками, пазлами. Это не мое. А еще — елками и елочными игрушками. Русские книжные в Израиле 25% годовой прибыли получают в декабре месяце — за счет елок и Нового года, а я не могу себе это позволить и по религиозным причинам, и потому что скучно.

— А когда книгоизданием занялись?

— Издательство возникло сразу. Книги я стал издавать с 1990 года.

— Параллельно с ЕУМом?

— Даже до него, но раз есть университет — нужны книги, нужен журнал.

22222

На Иерусалимской книжной ярмарке. 2011 г.

— А вы не думали, что евреи должны на землю предков возвращаться, нечего им здесь сидеть, лекции слушать да книжки читать на русском языке?

— Мое мнение, что еврейская жизнь в нынешней России в значительной степени имитация, включая ваш «Букник» — еще тот «еврейский» журнал. Но раз есть здесь евреи, то пусть хоть что-то получают. Причем получать они должны книжки и журналы, которые не хуже, чем, извините, гойские.
Разумеется, еврейская жизнь может быть разной. И государство Израиль в нынешнем состоянии — далеко не идеал. Но там есть настоящая еврейская культура и люди, ее поддерживающие.

— Хорошо, Михаил Львович. И последний вопрос, не менее важный для вашего образа, нежели борода. Вот многие говорят, вы жадный. Это неправда?

— Я очень щедрый.

— Щедрый, но экономный?

— Когда были деньги, был и не очень экономный, а потом деньги кончились. Но вот в Израиле практически закрылись все русскоязычные издательства. А я пока выживаю.

Галина Зеленина

 

Реклама
Реклама
%d такие блоггеры, как: